Сегодня речь пойдёт о человеке, побывавшем на Кавказе не по своей воле. Декабрист Николай Лорер вошёл в историю как секретарь Павла Пестеля, знакомый Михаила Лермонтова и автор мемуаров «Записки моего времени».
Он родился в 1795 году в Херсонской губернии в семье вице-губернатора Ивана Лорера и грузинской княжны Екатерины Цициановой. После ранней смерти отца Николай воспитывался в семье богатого полтавского помещика.
Он начал военную службу в лейб-гвардии Литовском полку, в составе которого громил Наполеона в Европе. Вместе с русской армией побывал в Париже. Дослужился до поручика, а в 1822 году стал майором.
В члены тайного Северного общества Лорера принял князь Оболенский. По его совету Николай Иванович перевёлся в Вятский пехотный полк, которым командовал Павел Пестель. Он назначил майора Лорера командиром батальона своего полка, квартировавшего в Подольской губернии. Со временем Николай Иванович стал одним из ближайших друзей руководителя «Южного общества» и выполнял обязанности его секретаря.
После восстания на Сенатской площади Лорера арестовали и привезли в Петропавловскую крепость. В сопроводительной записке значилось: «содержать под строжайшим арестом».
В последний раз он увидел Пестеля после вынесения тому смертного приговора. Декабристы встретились в смежной комнате, крепко обнялись и попрощались навсегда.
Николай Лорер был осуждён по IV разряду и приговорён к восьми годам каторжных работ в Читинском остроге. В ноябре 1832 года его перевели в город Курган Тобольской губернии, а спустя ещё пять лет отправили рядовым на Кавказ. В Ставрополе Лорера определили в Тенгинский пехотный полк, штаб которого находился в Екатеринодаре.
Вскоре храброго солдата произвели в унтер-офицеры, а затем в прапорщики. В декабре 1840 года, находясь на лечении в Фанагорийском военном госпитале рядом с Таманью, он познакомился с Михаилом Лермонтовым. Впечатления от первой встречи декабрист описал в своих мемуарах: «…Явился ко мне молодой человек в сюртуке нашего Тенгинского полка, рекомендовался поручиком Лермонтовым, переведённым из лейб-гусарского полка. Он привёз мне из Петербурга от племянницы моей, Александры Осиповны Смирновой, письмо и книжку «Imitation de Iesus Christ» (Подражание Инсусу Христу (лат.), в прекрасном переплёте. Я тогда ещё ничего не знал про Лермонтова, да и он в то время не печатал, кажется, ничего замечательного, и «Герой нашего времени» и другие его сочинения вышли позже. С первого шага нашего знакомства Лермонтов мне не понравился. Я был всегда счастлив нападать на людей симпатичных, тёплых, умевших во всех фазисах своей жизни сохранить благодатный пламень сердца, живое сочувствие ко всему высокому, прекрасному, а говоря с Лермонтовым, он показался мне холодным, желчным, раздражительным и ненавистником человеческого рода вообще…(стиль и орфография автора сохранены – Э.Б.) До сих пор не могу отдать себе отчёта, почему мне с ним было как-то неловко, и мы расстались вежливо, но холодно. Он ехал в штаб полка явиться начальству и весною собирался на воды в Пятигорск. Это второй раз, что он ссылается на Кавказ: в первый - за немножко вольные стихи, написанные им на смерть Пушкина Александра Сергеевича, а теперь - говорят разно, - но, кажется, за дуэль (впрочем, не состоявшуюся) с сыном французского посла в Петербурге Барантом».
Летом 1841 года они снова встретились в Пятигорске. На водах Лорер тесно общался не только с Лермонтовым, но и с его убийцей. О нём декабрист пишет с гораздо большей симпатией. «Мартынов служил в кавалергардах, перешёл на Кавказ в линейный казачий полк и только что оставил службу. Он был очень хорош собой и с блестящим светским образованием. Нося по удобству и привычке черкесский костюм, он утрировал вкусы горцев и, само собой разумеется, тем самым навлекал на себя насмешки товарищей, между которыми Лермонтов по складу ума своего был неумолимее всех. Пока шутки эти были в границах приличия, всё шло хорошо, но вода и камень точит, и когда Лермонтов позволил себе неуместные шутки в обществе дам, называя Мартынова «homme à poignard» (человек с кинжалом (фр.), потому что он в самом деле носил одежду черкесскую и ходил постоянно с огромным кинжалом у пояса, шутки эти показались обидны самолюбию Мартынова, и он скромно заметил Лермонтову всю неуместность их. Но желчный и наскучивший жизнью человек не оставлял своей жертвы, и когда они однажды снова сошлись в доме Верзилиных, Лермонтов продолжал острить и насмехаться над Мартыновым, который, наконец выведенный из терпения, сказал, что найдёт средство заставить молчать обидчика. Избалованный общим вниманием, Лермонтов не мог уступить и отвечал, что угроз ничьих не боится, а поведения своего не переменит. Наутро враги взяли себе по секунданту: Мартынов - Глебова, а Лермонтов - А. Васильчикова. Товарищи обоих, находя, что Лермонтов виноват, хотели помирить противников и надеялись, что Мартынов смягчится и первым пожелает сближения. Но судьба устроила иначе, и все переговоры ни к чему не привели, хотя Лермонтов, лечившийся в это время в Железноводске, и уехал туда по совету друзей. Мартынов остался непреклонен, и дуэль была назначена. Антагонисты встретились недалеко от Пятигорска, у подошвы Машука, и Лермонтов был убит наповал - в грудь под сердце, навылет».
Несмотря на человеческую неприязнь, Лорер высоко оценил талант погибшего. «Со смертью Лермонтова Отечество наше лишилось славного поэта, который мог бы заменить нам отчасти покойного А. С. Пушкина, который так же, как и Грибоедов, и Бестужев, и Одоевский, все умерли в цветущих летах, полные сил душевных, умственных и телесных, и не своею смертью», - писал он.
По словам Лорера похороны Лермонтова прошли «при стечении всего Пятигорска». «Представители всех полков, в которых Лермонтов волею и неволею служил в продолжение своей короткой жизни, нашлись, чтоб почтить последнею почестью поэта и товарища. Полковник Безобразов был представителем от Нижегородского драгунского полка, я - от Тенгинского пехотного, Тиран – от лейб-гусарского и А. Арнольд – от Гродненского гусарского. На плечах наших вынесли гроб из дому и донесли до уединённой могилы кладбища на покатости Машука. По закону священник отказывался было сопровождать останки поэта, но деньги сделали своё, и похороны совершены были со всеми обрядами христианина и воина. Печально опустили мы гроб в могилу, бросили со слезою на глазах горсть земли, и всё было кончено» …