Ваш покорный слуга до сих пор умудрялся не замечать, что в череде родившихся в августе писателей, оказывается, тихо притаился не кто иной, как Михаил Зощенко. И это обидно, товарищи, потому как ему и без того досталось.
Это, впрочем, не единственное непростительное упущение с моей стороны. Второе заключается в том, что я, как выяснилось, никогда не помнил названий его рассказов (что не мешало мне их любить и перечитывать). Да и пересматривать тоже. Хотя пересматривать, думаю, не мне одному нравится. Блистательную комедию «Не может быть!» с Олегом Далем, Вячеславом Невинным и другими звёздами, снятую по трём его рассказам, любят, мне кажется, все. Должное ей отдают даже лютые враги советского кинематографа. Одна песня «Губит людей не пиво!» чего стоит! Кстати, ещё одну советскую комедию - «За спичками», снятую по какой-то финской повести, переводил с подстрочника именно Зощенко.
А потом мне пришло в голову, что «тих и незаметен» Зощенко оказался неспроста. Дело в том, что он и в жизни был таким. Судите сами: спокойный, страдающий под конец жизни от депрессии и даже предпочитающий не выходить лишний раз на улицу человек, оказывается, в юности ушёл добровольцем на Первую мировую (тогда ещё – Вторую Отечественную) войну, потом – в Красную армию! С войны он вернулся совсем больной: в Первую мировую получил осколок в ногу, потом попал под газовую атаку немцев, потом ещё в полной мере ощутил на себе последствия голода и антисанитарии. Он так и явился в 1919 году в студию молодых переводчиков – молодой и щеголеватый, но опирающийся на трость. За войну он получил пять боевых орденов, в том числе Георгиевский крест.
Обычно я не упоминаю про общеизвестные факты из биографии, ограничиваясь только собственной историей отношений с творчеством автора. Но не упомянуть о таких вещах, думаю, грех.
Теперь о собственной истории. Лет до четырнадцати я Зощенко практически не читал. Даже не особо и помнил. В школьную программу те его вещи, которые я перечитываю до сих пор, не входили. А потом приятель поделился впечатлениями от нескольких его рассказов. На моё счастье, он и сам оказался хорошим рассказчиком и сподвиг меня на то, чтобы познакомиться с Зощенко самому. До сих пор помню, как он хохотал, рассказывая одну из прочитанных историй: речь там шла о семье, живущей в коммунальной квартире. Соль заключалась в том, что жила семья не где-нибудь, а в ванной комнате, отведённой под жилую, но ванной быть не переставшей. Сами понимаете, что там периодически творилось. Рассказ, кстати, называется «Кризис», и он – единственный из всех, чьё название я помню. Остальные запомнились содержанием и только содержанием. И юмором, конечно.
Причём не просто юмором, а в наиболее серьёзной его разновидности (есть и такие). Наиболее точное определение ей дал Бомарше словами своего Фигаро: «Я спешу посмеяться над всем, иначе мне пришлось бы заплакать!». Не то, чтобы в рассказах Зощенко творится полнейшая жуть, которую без юмора просто не переварить. Но время было и правда непростое: страна только-только выкарабкивалась из очередной исторической каши, и особых бытовых радостей от жизни ждать не приходилось, поскольку «глобальный исход из коммунальных ульев в личные гнёзда» (как выразился Костик из «Покровских ворот») ещё не начался. А в коммуналках, сами понимаете, жизнь мёдом не казалась - тут булгаковский Воланд прав, хотя вряд ли пресловутый «квартирный вопрос» и до эпохи «исторического материализма» решался в более гуманной плоскости. У того же Булгакова инженер по прозвищу Василиса тоже вечно жаловался, что у Турбиных по целым вечерам играют на гитаре.
Кстати, именно в коммуналке (пусть и бывшей) моя личная история знакомства с Зощенко однажды получила неожиданное развитие. Дело было в северной столице, откуда родом моя бабушка по маме. До сих пор жалею, что не ездил в город на Неве каждое лето. Помню, как к бабушкиной сестре приходили на чаепитие совершенно уникальные местные старушки. Таких старушек, наверное, можно найти только в Питере. Они были из старых-престарых, интеллигентных в самом железобетонном смысле этого слова семей, в чьих квартирах все стены от пола до потолка занимали полки с книгами. Тогда я не знал, что именно так и выглядит типичная питерская квартира. Они всегда были одеты с иголочки, обращались друг к другу исключительно по имени-отчеству, носили шляпки и перчатки, а пить чай непременно приходили с маленькими – объёмом в два пирожных – корзиночками. Казалось бы: кому придёт в голову тащить корзинку из-за двух пирожных?! А этим старушкам наоборот – в голову не могло прийти даже попробовать обойтись без такой корзиночки! Мой дед по маме (уроженец адыгейского аула) в таких случаях уважительно говорил: «Порода!». Тогда я не задумывался, что все без исключения эти старушки пережили блокаду и вообще повидали такое, что любой из нас сна лишится от одного рассказа. Помню, как постепенно этих старушек становилось всё меньше, а теперь, боюсь, таких старушек не найти уже и в Питере. Я уж не говорю про полки с книгами.
Хорошо было тогда в Питере. Там я впервые увидел белые ночи и до сих пор помню, как в Петропавловской крепости каждый полдень стреляла настоящая пушка. Помню ещё, как собравшаяся посмотреть на это толпа, включая вашего покорного слугу, при звуке выстрела чуть не выскочила с перепугу из ботинок. Единственный, кто не выскочил, был мой вышеупомянутый адыгейский дед, бравший в своё время Кёнигсберг как раз с аналогичной пушкой.
Впрочем, я отвлёкся. В соседней квартире, где проживала одна из вышеупомянутых старушек, я неожиданно обнаружил ящик со старыми книгами, которые забыли (или ещё не успели) поставить на полку после ремонта. Сверху лежал сборник рассказов Зощенко. Я, вспомнив, как мой приятель его нахваливал, умыкнул книжку и первым же рассказом, на который, наугад её раскрыв, я наткнулся, оказался тот самый «Кризис». Посчитав это знамением, я проглотил сборник целиком, после чего в деталях допросил бабушкину сестру про примус, калоши и то, каково же это было – жить с одной ванной на всех?! Она мне ответила словами Высоцкого: «Все жили вровень, скромно так, система коридорная: на тридцать восемь комнаток всего одна уборная!». Впрочем, судя по всему, время было насколько нелёгким, ровно настолько же и весёлым. Не считая, конечно, блокады, после которой многие такие квартиры частично опустели. А бабушкины старушки даже умудрились отыскать где-то в самых таинственных недрах бывшей коммуналки самый настоящий примус, показали мне, как его разжигать и весь вечер рассказывали истории из той жизни. Помню, что одна из них была про то, как однажды всей квартирой выслеживали серийного похитителя калош. Одна из жиличек, по их рассказам, отличающаяся крайним суеверием, уверяла, что тут замешана нечистая сила (заставив меня вспомнить домработницу Берлиоза из проклятой квартиры № 50) напрочь отказывалась выходить за порог после наступления темноты, и в каждую калошу клала какой-то амулет от сглаза, пользы от которого не было ни на грош. Впрочем, фольклор про нечистую силу северной столицы – отдельная тема. Даже жаль, что старушки не успели рассказать мне и десятой доли тех историй. Знал бы – записывал! Книжку, кстати, хозяйка ящика подарила мне на память.
Впрочем, тут самое время мне замолчать и дать высказаться, по традиции, виновнику торжества: ««Цивилизация, город, трамвай, баня — вот в чём причина возникновения нервных заболеваний. Наши предки в каменном веке и выпивали, и пятое-десятое, и никаких нервов не понимали». «Как вы думаете, о чём поёт этот соловей? - Жрать хочет, оттого и поёт». «Война станет абсурдом, думаю я, когда техника достигнет абсолютного попадания». «Вообще можете все уходить, и тогда все игрушки нам останутся». «Кто больше спёр, тот и царь». «Может, ангина, а может, паратиф. Выяснится, когда помрёте». «Вообще говоря, неизвестно, сколько человеку всего нужно. Наверное, больше того, чем сколько ему нужно, и не менее того, чем сколько он хочет». «Лечение, надо сказать, иной раз сходило довольно успешно и не всегда заканчивалось смертельным исходом того или другого зазевавшегося родственника». «А становись примерно вон к той берёзе – тут мы в тебя и штрельнём». «То есть, граждане, другой такой бабищи во всей советской России не найдёшь. А ежели найдёшь, то безо всякой амнистии при первом знакомстве давить таких нужно». «Спи скорей – твоя подушка нужна другому». «Которые без денег – не ездют с дамами». «Граждане, - говорю. – На моих тут дырка была. А на этих эвон где». А банщик говорит: «Мы, - говорит, - за дырками не приставлены. Не в театре», - говорит». «Гляжу, один гражданин в трёх шайках моется. В одной стоит, в другой башку мылит, а третью левой рукой придерживает, чтоб не спёрли». «И, как это часто бывает, после смерти начались пышные разговоры: дескать, сгорел на своём посту, ах, кого мы потеряли, вот это был человек, какая жалость, друзья, что мы его лишились. Ну, ясно, конечно, безусловно, при жизни ему ничего такого оригинального никто не говорил». «Богатых, собственно, у нас нету. Но зажиточные у нас имеются». «Этот старикан, дай бог ему здоровья и счастливой старости, в первые же пять минут нажрался до того, что «мама» сказать не мог». «Дрались, конечно, от чистого сердца. Инвалиду Гаврилову последнюю башку чуть не оттяпали». «Резина же не имеет права пропущать энергию».