Частное мнение

Так назвал свои воспоминания о Довлатове поэт Анатолий Найман. По-моему, это очень точный заголовок. Ведь большинство героев довлатовской прозы, включая самого Наймана, не вымышленные персонажи.
Довлатов – лёгкий рассказчик. Он не давит на читателя своим интеллектом, как Набоков, не хвастается эрудицией, как Борхес, не поучает, как Толстой, и не препарирует души, как Достоевский. Его персонажи живут в сугубо материальном мире и не мучатся вопросами «кто виноват?» и «что делать?». Впрочем, с виновником всё и так понятно. Это советская власть, не любившая Довлатова и его друзей-единомышленников.
В том, что он антисоветский писатель, нет никаких сомнений. Советская власть чувствовала неприязнь Довлатова и платила ему той же монетой. Кроме газетных статей и бездарной конъюнктурной повести в журнале «Юность», его произведения в доперестроечном СССР не печатались.
Согласно концепции соцреализма литература должна была воспитывать, но Довлатов никогда не следовал этому правилу. Он признавался, что не делит людей на хороших и плохих, и перенёс эту нейтральную позицию в свои книги.  Они ни к чему не обязывают, ни на что не претендуют и никого не учат. Это рассказ ради самого рассказа. Автор доводит его до стилистического совершенства, выравнивает канву, мастерски выстраивает диалоги, но при этом он всё равно остаётся байкой, хохмой, анекдотом. Не дотягивая до серьёзной литературы с её глубокими мыслями и авторскими переживаниями.
Это именно то, в чём упрекает его вездесущий и всезнающий Дмитрий Быков. «Раньше Сергей Довлатов вызывал у меня ровное, довольно нейтральное изумление по поводу того, что это считается литературой, – снисходительно пишет он. – Потом, когда это стало считаться большой литературой, изумление переросло в лёгкое раздражение. В последнее время даже эта эмоция испарилась, потому что неожиданно для меня Сергей Довлатов перестал считаться литературой. То есть сейчас мы переживаем ситуацию конца довлатовского мифа».
Быков считает Довлатова третьеразрядным беллетристом, который звёзд с неба не хватал. Это мнение разделял скандальный писатель-революционер Эдуард Лимонов. «Что я думаю сегодня о его творчестве? – писал он после смерти Довлатова. – В сущности, думаю то же, что и в 1980-е годы. Что писателю Довлатову не хватает градусов души. Что раствор его прозы не крепкий и не обжигающий. Самая сильная литература – это трагическая литература. Тот, кто не работает в жанре трагедии, обречён на второстепенность, хоть издавай его и переиздавай до дыр».
Возможно, всё это справедливо, но мне кажется, в последней фразе Лимонова звучит неприкрытая профессиональная зависть. Ни ему, ни Дмитрию Быкову не снились такие тиражи и такая всенародная популярность.
Герои Довлатова – это в основном его знакомые, которые носят свои имена и фамилии. Многие из них представлены не в самом лучшем свете. Со стороны это, конечно, выглядит смешно, но оказаться на их месте я бы не хотел.
Благодаря Довлатову поэт Евгений Рейн для меня навсегда останется человеком, слопавшим палку копчёной колбасы, пока незваные гости поднимались по лестнице. В связи с таллиннским журналистом Клёнским припоминается «дурная болезнь». А неплохой, в общем, человек – редактор эстонской газеты Генрих Туронок – врезался в память как «застенчивый негодяй» в порванных брюках.
Кстати, «Компромисс» в буквальном смысле сбил его с ног. Он тяжело заболел и вскоре умер. «За что он меня так?» – не переставал изумляться Туронок, и эта обида свела его в могилу.
К некоторым знакомым Довлатов жесток и несправедлив. Он щедро наделяет их чужими пороками, приписывает чужие фразы и поступки. Таким образом, примерный семьянин превращается в ловеласа. А вполне приличный журналист становится жалким и тупым «трубадуром режима». Всё бы ничего, но, как я уже говорил, большинство его героев носят свои собственные имена и фамилии. Странно, но некоторых из них Довлатов считал своими друзьями.
После эмиграции Довлатова его произведения читал один из «вражеских голосов». Ленинградские интеллигенты эти передачи внимательно слушали и многие узнавали себя, даже под чужими фамилиями.
В результате автор нажил себе немало врагов. Один старенький ленинградский писатель даже призывал коллег «набить ему морду». Сделать это из-за океана было затруднительно, и старик написал Довлатову письмо. Вежливое, но резкое.
– Вы оскорбляете людей, которые даже не могут вам ответить! – справедливо упрекал он автора «Заповедника» и «Соло на ундервуде».
Думаю, Довлатов всё понимал, и его мучила совесть. Просто он был из породы людей, которые «ради красного словца не пожалеют и отца». Причём как в прямом, так и в переносном смысле. Отец Довлатова был крайне раздражён, прочитав о себе в повести «Чемодан».
«Я писатель, типа Чехова», – говорит один из довлатовских персонажей. Мне кажется, что и сам автор тешил себя такой мыслью. Они и вправду похожи. Простотой изложения, чёткими диалогами, отсутствием лишних слов и нудных рассуждений. Разница между ними только одна. Чехов всё-таки «делил людей на плохих и хороших». Он безжалостно высмеивал пороки и таким образом воспитывал своего читателя.