5 марта 1966 года ушла из жизни Анна Ахматова – один из самых ярких и выдающихся поэтов двадцатого века. Именно поэтов, а не поэтесс. Во всяком случае, она называла себя именно так.
С обывательской точки зрения её жизнь нельзя назвать счастливой. Неудачные браки, сложные отношения с сыном, бездомность, проблемы с цензурой… Но вслушайтесь в музыку и смысл этих, теперь уже хрестоматийных стихов: «Сжала руки под тёмной вуалью…/ «Отчего ты сегодня бледна?» / – Оттого, что я терпкой печалью/ Напоила его допьяна. / Как забуду? Он вышел, шатаясь, / Искривился мучительно рот…/ Я сбежала, перил не касаясь, / Я бежала за ним до ворот. / Задыхаясь, я крикнула: «Шутка/ Всё, что было. Уйдешь, я умру». / Улыбнулся спокойно и жутко/ И сказал мне: «Не стой на ветру». 
От себя могу добавить, что всё это очень по-женски, хотя и не исключает гениальности автора… 
Незадолго до смерти на вопрос, как дела, Александр Блок ответил: «Плохо. Раньше стихи приходили, а теперь их нужно сочинять». На самом деле это очень важно. Любой настоящий поэт – ретранслятор Божественных глаголов, а вымученные строчки – удел ограниченных и недалёких авторов. Анна Андреевна Ахматова была не из их числа. «Так беспомощно грудь холодела, / Но шаги мои были легки. / Я на правую руку надела / Перчатку с левой руки…». Литературоведы до сих пор восхищаются этими перепутанными перчатками – символом того, что человек окончательно растерян и выбит из колеи. 
По большому счёту Ахматова никогда не следовала этой самой колее. Вся её жизнь – вызов. Не диссидентский, а поэтический. Она находилась «над схваткой», как любой большой и настоящий поэт. Впрочем, иногда ей приходилось считаться с реалиями времени. 
Когда сын Ахматовой Лев Гумилёв попал в тюрьму, она написала: «Вот и доспорился яростный спорщик, / До енисейских равнин… / Вам он бродяга, шуан, заговорщик, / Мне он – единственный сын». Кроме того, в её поэме «Реквием» есть такие строки: «Перед этим горем гнутся горы, / Не течёт великая река, / Но крепки тюремные затворы, / А за ними «каторжные норы» / И смертельная тоска. / Для кого-то веет ветер свежий, / Для кого-то нежится закат – / Мы не знаем, мы повсюду те же, / Слышим лишь ключей постылый скрежет / Да шаги тяжёлые солдат…». В то время это звучало дерзко. В советской поэзии такие строки были немыслимы: «Это было, когда улыбался / Только мертвый, спокойствию рад. / И ненужным привеском качался / Возле тюрем своих Ленинград. / И когда, обезумев от муки, / Шли уже осуждённых полки, / И короткую песню разлуки / Паровозные пели гудки, / Звёзды смерти стояли над нами, / И безвинная корчилась Русь / Под кровавыми сапогами / И под шинами чёрных «марусь». 
Тем не менее Ахматова пыталась спасти сына стихами о Сталине. Вот что написал об этом Александр Галич: «Ей страшно. / И душно. / И хочется лечь. / Ей с каждой секундой ясней, / Что это не совесть, а русская речь / Сегодня глумится над Ней! / И всё-таки надо писать эпилог, / Хоть ломит от боли висок, / Хоть каждая строчка, и слово, и слог / Скрипят на зубах, как песок… / По белому снегу вели на расстрел / Над берегом белой реки. / И сын Её вслед уходящим смотрел / И ждал – этой самой строки! / Торчала строка, как сухое жнивьё, / Шуршала опавшей листвой. / Но Ангел стоял за плечом у Неё, / И скорбно кивал головой». 
Она сочинила Сталину настоящую оду, в которой есть такие слова: «Пусть миру этот день запомнится навеки, / Пусть будет вечности завещан этот час. / Легенда говорит о мудром человеке, / Что каждого из нас от страшной смерти спас…». А в начале шестидесятых Ахматова напишет «опровержение», которое назовёт «Защитникам Сталина»: «Это те, что кричали: «Варраву / Отпусти нам для праздника», те, / Что велели Сократу отраву / Пить в тюремной глухой тесноте. / Им бы этот же вылить напиток/ В их невинно клевещущий рот, / Этим милым любителям пыток, / Знатокам в производстве сирот».
Мне почему-то, кажется, что в обоих случаях она была абсолютно искренней. У поэтов такое бывает…
Андрей Жданов написал о ней – не то монахиня, не то блудница. В стихах Ахматовой действительно тесно переплелись любовная лирика и религиозные чувства. Взять хотя бы её «Исповедь»: «Умолк простивший мне грехи. / Лиловый сумрак гасит свечи, / И тёмная епитрахиль / Накрыла голову и плечи. / Не тот ли голос: «Дева! встань…» / Удары сердца чаще, чаще, / Прикосновение сквозь ткань / Руки, рассеянно крестящей». Боюсь ошибиться, но мне кажется, никто из русских поэтов не описал таинство Православной церкви так ёмко и талантливо. 
В завершение процитирую стихотворение, которое не имеет отношения к монашеству или блуду. Скорее в нём присутствует разочарование и безысходность. «Двадцать первое. Ночь. Понедельник. / Очертанья столицы во мгле. / Сочинил же какой-то бездельник, / Что бывает любовь на земле. / И от лености или со скуки / Все поверили, так и живут: / Ждут свиданий, боятся разлуки / И любовные песни поют…».